Несколько лет назад я нашел иллюстрации неизвестного мне автора к повести Маркеса «Хроника объявленной смерти» . Иллюстрации были сделаны лихо, так что я взялся за книгу не откладывая – так я познакомился с Никой Лакрба, – внучкой художника Виталия Лакрба. По обыкновению, иллюстрации должны иллюстрировать текст, но художник поставил перед собой иную задачу – создать автономный мир изображений.
Погрузившись в текст, я вмешался в авторский замысел Ники, и позволил себе проиллюстрировать его изображениями, скомпилировав что-то вроде краткого содержания, чтобы у человека никогда не читавшего этой хроники, возникло желание ее открыть.
***
<..> И тем не менее именно здесь, а не у задней двери ожидали Сантьяго Насара те, кто собирался его убить, и как раз через парадную дверь он вышел, отправившись на встречу епископа, хотя ему пришлось обогнуть весь дом, чтобы пройти к порту.
<..> Пласида Линеро оказалась права: епископ с парохода не сошёл. Кроме отцов города и школьников в порту было множество народу, повсюду были видны плетёные клетки с откормленными петухами, которых принесли в подарок епископу, поскольку суп из петушиных гребешков был его любимым блюдом.
<..> Единственным открытым заведением на площади была молочная лавка неподалеку от церкви, там и находились двое, поджидавшие Сантьяго Насара, чтобы убить его. Хозяйка молочной – Клотильде Армента – была первой, кто увидел его в сиянии зари, и ей представилось, что он отсвечивал алюминием. Это были близнецы Педро и Пабло Викарио. – Во имя любви к Господу Богу! – пробормотала Клотильде Армента. – Оставьте это на потом, хотя бы из уважения к сеньору епископу.
<..> Действительные же факты свидетельствовали о том, что братья Викарио отнюдь не хотели убивать Сантьяго Насара немедля и без свидетелей, – наоборот, они сделали все возможное и невозможное, чтобы им помешали его прикончить, но этого им не удалось достичь.
<..> Один – двенадцати пульгад в длину и трех в ширину, – с твердым и уже заржавевшим лезвием, был изготовлен самим Педро Викарио из пилы-ножовки для металла еще в ту пору, когда после войны немецкие ножи в продажу не поступали. Второй нож был короче, но зато более широким и кривым.
<..> Наконец, лезвия запели на камне, и Пабло поднес свой нож к лампе, чтобы засверкала сталь. – Мы собираемся убить Сантьяго Насара, – сказал он.
<..> Я как-то спрашивал у мясников, не говорит ли их ремесло о том, что в душе человек их профессии склонен к убийству. Они запротестовали: «Когда режешь скотину, не осмеливаешься ей глядеть в глаза». Один из них рассказывал мне, что не может есть мясо забитого им животного. Другой говорил, что не может зарезать корову, если видел ее до этого, тем более если пил от нее молоко. Я напомнил, что братья Викарио кололи ими же выращенных свиней, хотя очень привыкали к животным и даже давали им клички. «Это верно, – ответил мне один из мясников, – но вы не забывайте, что они давали свиньям не имена людей, а названия цветов».
<..> На кистях рук и на предплечьях имелись шесть неглубоких ран; два глубоких горизонтальных ранения имелись: одно – на правом бедре, второе – в тканях живота. Ладонь правой руки была сильно рассечена. В отчете говорилось: «Как стигма у распятого Христа».
<..> Братья Викарио сообщили о своем намерении более чем двенадцати лицам, которые пришли в лавку за молоком, и эти лица еще до шести утра разнесли эту весть.
<..> Так, на странице 416 красными чернилами аптекаря своей собственной рукой он (следователь. - Ред.) вывел на полях следующую пометку: «Дайте мне предрассудок, и я переверну весь мир». Под этим парафразом отчаяния теми же кровавого цвета чернилами он изобразил одним радостным штрихом сердце, пронзенное стрелой. <..> Особенно неестественным ему казалось то, что жизнь придумала столько случайностей, обычно запрещаемых для литературы, чтобы без помех наступила столь широко объявленная смерть.
<..> Кровать была нетронутой, на кресле висел отутюженный костюм для верховой езды, поверх него – шляпа для всадника, на полу лежали шпоры, стояли высокие сапоги. На ночном столике ручные часы Сантьяго Насара показывали 6.58.
<..> Сантьяго Насар частенько говаривал, что запах цветов в закрытом помещении для него неотделим от смерти.
***
Вот что пишет Ника: Во время учёбы во ВГИКе я создавала серию иллюстраций к повести Габриэля Гарсиа Маркеса «Хроника объявленной смерти». Это произведение особенно близко мне своей атмосферой — ощущением, где реальность, память, предчувствие и почти мифологический взгляд на мир существуют одновременно.
Я очень люблю Маркеса и его магический реализм — способность видеть в повседневном что-то странное, символическое и почти сказочное. В своих графических работах я старалась передать именно это ощущение: тревожность, фатальность происходящего и одновременно красоту мира, в котором трагическое и поэтическое существуют рядом.
На визуальный язык серии повлияли мексиканская и латиноамериканская культура, её пластика, яркость, декоративность и особое отношение к смерти как к части жизни. Мне было интересно соединить эту образность с более грубой, экспрессивной графикой — коллажем, траффаретом, линией, пятном и контрастом чёрного и цвета. Эти иллюстрации стали для меня не столько буквальным пересказом истории, сколько попыткой создать собственный визуальный мир Маркеса — немного призрачный, театральный и тревожный.
***
Совершив рондо через визуальный мир Ники Лакрба, а в конце повести мы опять попадаем туда, где все начиналось, – на кухню дома Пласиды Линеро, я оставил себе на память маленькую керамическую пепельницу. В очаге шипело пламя, на высоких насестах еще спали куры; здесь жизнь шла своим чередом. Сантьяго Насар разжевал еще одну таблетку аспирина и стал потягивать медленными глотками кофе, не спеша размышляя и не отводя взгляда от обеих женщин, потрошивших у плиты кроликов.