Фестиваль «Абхазский культурный код», прошедший в отреставрированной Сухумской крепости, избежавшей участи музейного экспоната, и парадное выступление фольклорного ансамбля на встрече поезда — два полюса, между которыми сегодня существует абхазская культура. Если второй сценарий подчинен логике «этнофикшена» (культура как реквизит для идеализированной версии традиции), то первый открывает путь для глубинного погружения и исследования. Именно в эту «живую» линию встраивается выставка «Река, дорога, здание, город». Ее участники, молодые художники из лаборатории Лилит Матевосян, действуют не как декораторы, а как археологи памяти. Они отказываются от «символического обслуживания», того самого набора внешних атрибутов, которые включаются по требованию для создания эффекта «аутентичности» или «национального духа», чтобы заняться кропотливым восстановлением прошлого через семейные снимки, детские воспоминания и бабушкины рассказы. Их путь ведёт не к созданию нового бренда, а к поиску утраченной связи и пересборке идентичности, бросающих вызов монолитным нарративам.
Выставка представляет собой не столько демонстрацию готовых произведений, сколько модель исследовательской лаборатории в действии. Особенно показателен в этом отношении проект, посвященный зданию Совмина, где сам процесс исследования, это работа с архивными планами, фотографиями, свидетельствами, которые становятся неотъемлемой частью художественного высказывания.
Как устроено пространство. Четыре работы сосуществуют в едином помещении, не будучи разделены физическими преградами. Их автономия носит нарративный характер: «здесь заканчивается одна история и начинается другая». Зритель оказывается не перед последовательностью объектов, а внутри поля памяти, где ему предлагается самому выстраивать связи между микроисториями.
Медийное разнообразие работ: фотографии, тексты, открытки, брошюры, зины, видео и тканевая инсталляция, напрямую вытекает из исследовательской природы проекта. Это не конечные «шедевры», а документация процесса: попытка прояснить смутное воспоминание, расшифровать семейный альбом, материализовать услышанный рассказ, понять логику монументального здания. Художники выступают здесь в роли архивистов и нарратологов одновременно. Их метод — это «антикварная память» (в ницшеанском смысле), сосредоточенная на бережном, почти тактильном восстановлении живой, несовершенной ткани прошлого из его обрывков.
Перечитываю Марию Степанову «Памяти памяти» - примерно, как возможность погрузиться в элементы памяти и забвения.
Она пишет:
«Тело-калека», лишенное возможности связать свое припомненное в последовательный рассказ, хочет ли оно быть увиденным? И даже если предположить, что оно ничего уже не хочет, допустимо ли делать его предметом своего рассказа, выставочным объектом, розовым чулком императрицы Сиссии или ржавой заточкой со следами крови, которой для нее все закончилось? Выводя свою семью на свет общего обозрения, пускай со всею возможной любовью, лучшими словами в лучшем порядке, я все равно делаю Хамово дело: обнажаю беззащитную наготу рода, его темные подмышки и белый живот».
Такой мучительный вопрос обнажает ахиллесову пяту любой работы с памятью: давая голос забытому, мы насильно втягиваем его в чужой для него контекст. Эту парадоксальную ситуацию — странное, невольное бессмертие — тысячелетиями иллюстрируют фаюмские портреты. Созданные для интимного диалога между усопшим и вечностью, они сегодня стали достоянием миллионов. Никто в I-III веках не предполагал, что эти лики будут изучать как исторический источник или восхищаться ими как искусством. Подобным же образом работают и художники лаборатории: они имеют дело с материалом (фотографиями, рассказами), который изначально был адресован узкому семейному кругу, а не публике галереи. Задача ребят не повторить жест археолога, просто выставившего находку под стекло, а совершить акт осторожного переноса, пытаясь сохранить в новом контексте то достоинство и сакральность, которые были заложены в эти «портреты».
Название проекта «Река, дорога, здание, город» — выступает не заранее заданной темой, а итогом кураторской рефлексии, когда в разрозненных частных историях проступила общая, архетипическая структура. Четыре слова стали каркасом, собранным из материала памяти: река времени на семейных фото, дорога как судьбоносный маршрут, здание как травматичная руина коллективной памяти, город как устный миф.
Посмотрим, как это происходит в каждом из четырех исследований.
«Глубинное течение» Алины Аракелян: река времени как архив
Проект «Глубинное течение» выполнен в технике цианотипии на ткани, чья мягкая, текучая фактура буквально воплощает реку из названия выставки. В эту ткань вшиты фотографии, найденные художницей почти случайно: снимки ее матери в юности, «беззаботно счастливой». Этот альбом становится точкой входа в «глубинное течение» времени, в ту его струю, которая была перекрыта историческим катаклизмом. Война и экономическая блокада разрушила судьбы и надежды нескольких поколений. Ответ матери на вопрос о ее мечтах тех лет — «да ни о чем» — становится ключевым. Это не отсутствие мечтаний, а свидетельство их вытеснения, травматичного разрыва между «до» и «после». Как точно замечает художница, все это «просто забылось, перед лицом наступившей войны».Художница совершает важнейший жест: она не пытается вернуть невозвратимое, но делает видимым само его исчезновение и продолжение. Она показывает, что за поворотом реки, в ее глубинных течениях, остается какая-то жизнь уже невидимая или забытая. Она предлагает «туда прийти и постараться разглядеть».
«Когда больно, мы возвращаемся к каким-то рекам»
Цитата Чеслава Милоша — мной прочитывается буквально. Чувства, запечатленные на этих синих отпечатках, действительно трогают душу, потому что говорят не только о конкретной утраченной мечте, а о самом механизме памяти, в котором личное оказывается одновременно хрупкой частностью и частью вечного потока. Работа существует в двух взаимосвязанных рамках памяти. Первая это семейная рамка, но представляя этот опыт, художница помещает историю матери во вторую, публичную историческую рамку – контекст грузино-абхазской войны. Возможно, в этом есть ответ на незаданный вопрос, что особенного в этой частной истории, почему я вглядываюсь в неё. Предполагаю, что это узнаваемость – в отдельной судьбе, можно найти отражение собственного опыта утраты и слома, тем самым чувствуя себя частью незримого, но реального сообщества, пережившего катастрофу. Хожу от одного конца материи к другому, всматриваюсь в лица на фотографии. Читаю фразы на ткани. Мне недостает голоса, направленного в будущее – голоса самой Алины, который бы утверждал не только факт утраты, но и свое право на новую мечту. Мне кажется, что я знаю, что река уносит не только радости, но и горести, совершая очищающую работу забвения.
«Воспоминания Совмина» Николь Бганба: здание как травматичная руина коллективной памяти
Инсталляция Николь Бганба — это попытка провести археологию места, которое самой своей материальной формой отрицает жизнь, но переполнено её призраками. Художница работает с фундаментальным парадоксом, который французский историк Пьер Нора описал как переход от «среды памяти» к «местам памяти».
Среда памяти это живое, неосознанное, повседневное переживание прошлого, растворенное в жизни сообщества. Именно такой, наполненной людьми, ситуациями и властью, была когда-то внутренняя жизнь здания Совмина. Место памяти это то, во что среда превращается после разрыва, кристаллизация памяти в конкретном символе, объекте, ритуале. Совмин в его нынешнем состоянии руина, закрытая баннером-фантомом, — и есть такое гипертрофированное место памяти.
Работа Николь делает этот процесс наглядным. На стене большой рисунок с пустыми окнами — это и есть «место памяти» в его чистом, выхолощенном виде: символ, лишенный содержания, памятник самому факту отсутствия. Но художница тут же предлагает инструмент для его реанимации. Фотографии на столе, как осколки «среды памяти», те самые «личные истории и свидетельства событий», которые она упоминает. Их можно «вставить» в пустые окна, но они не приклеиваются намертво. Это ключевой жест: Бганба не восстанавливает здание, а демонстрирует сам механизм превращения живого опыта (среды) в музейный экспонат (место). Она показывает, что наполнение этой руины смыслом, всегда произвольный, ручной, хрупкий акт отбора.
Любопытно, что для меня Совмин, как классическое призрачное место (антрополог, Марк Оже): материальный объект, отмеченный отсутствием, несущий след утраченной функции (власти, идеологии, повседневной работы). Я ощущаю его как «пятно», «монумент войны», внутренне заполненный не воспоминаниями, а тяжестью этой утраты. Николь оспаривает это восприятие, предлагая увидеть в нем не просто гробницу, а архив. Её инсталляция утверждает: то, что я принимаю за пустоту (внутренность здания, забвение), на самом деле — хранилище.
И здесь происходит самое неожиданное. Стоя у стола, раздвигая фотографии, я нахожу брошюру-зин. Листаю и читаю: «это фото с празднования дня победы... на нем я на площади свободы с моей тетей Гундой», «моя мамулечка..., фоткал папа». Этот голос — живой, дышащий, принадлежащий самой художнице, и есть то, чего так не хватало в других проектах. Резкий, почти шокирующий контраст между аналитическим описанием проекта и этой простой, теплой речью пробирает странной дрожью. Николь не просто вставляет фотографии в окна, она вставляет в руину свой собственный, направленный в будущее голос, который не боится сказать «мамулечка» о прошлом, тем самым присваивая у него право на нежность и связь.
И все же, этот голос пока что единственный в зине. Инсталляция с её строгой формой (пустые окна, архив фото) ощущается как черновик гораздо более масштабного замысла. Было бы логичным шагом, если бы этот интерактивный проект перерос в продолжающееся исследование, в «живой архив» Совмина. Чтобы здание-призрак обрело не один, а множество голосов: от чиновников, работавших в нём до войны, до рабочих, которые сегодня завешивают его руину баннером. Такое расширение превратило бы работу из личного жеста в инструмент собирания той самой «среды памяти», о которой писал Нора, — среды, рассыпанной ныне по сотням частных альбомов и воспоминаний.
«Карточки тебе на память» Екатерина Кочегарова: дорога как судьбоносный маршрут
Как проторить дорогу к себе через воспоминания других, если все что случилось – было до твоего рождения? Проект Екатерины Кочегаровой заявляет работу с семейной памятью, которая включает поиск доказательств существования в прошлом тех, кто по словам Марии Степановой, оказывается не фигурантами истории, но ее квартирантами – людьми, стремившимися скрыться из виду и спрятаться от магистрального хода истории.
Проект начинается в Тифлисе во время грузино-абхазского конфликта, где исход из родного дома происходит так стремительно, что спасающиеся не уносят с собой даже портрета давно забытого предка. Место, которое было домом, в экспозиции обозначено лишь расхожей грузинской чеканкой, «коллективной памятью», подменяющей свою собственную. Голос места, где отец и дядя в семейном кругу решают, что это не их война – молчит.
Мы сразу оказываемся в дороге. Но это не дорога Керуака, где маршрут становится частью твоей идентичности, напротив – это заявленная метафора ее поиска. В центре экспозиции – туристический путеводитель по военно-грузинской дороге, ее открыточный вид, масштабная фотография бабушки с внучкой во всю стену на фоне гор. Можно разложить то, что делает наше внимание с этой фотографией — как она сначала ошеломляет, а потом исчезает буквально на глазах, пропадает в складках собственной одежды, оставляя на поверхности изображения цветной принт сарафана. Почти такой же как у внучки. Фотография ставит знак равенства между человеком и его изображением. Означаемое исчезает, подсунув мне знак человека вместо голоса бабушки Лиды. Дорога претендует на вечность, в которой не остается места для памяти. Тексты фиксируют то, как семья оказывается на этой дороге дважды в разном составе (до войны и после).
Конечный пункт маршрута. Home-видео, на пленке маленькая девочка в окружении родных в новом доме в Сочи, который семья строит уже третий год. Мне интересно угадать кто есть кто. Я смотрю на повторяющееся по кругу видео и думаю, что же на самом деле будоражит сегодня эту уже повзрослевшую девушку? Новый нарратив, который пересобрал все эти архивные артефакты в определенном порядке хочет сообщить мне внятную историю про тяготы жизни в отсутствии реальных голосов свидетелей. Вынужденный переезд – обозначен как травма, через которую автор пытается найти основание и для своей самоидентификации. Но автор родится только в 1993 году в Сочи, в конечном пункте путешествия своих родителей. Постпамять совсем не провоцирует на реальную встречу со своим неслучившимся прошлым: «Где Кура, и где твой дом?»
«Ткуарчальский горняк» Леона Логуа: город как устный миф
Люди, пережившее грузино-абхазскую войну, покидают нас. Забота о травматическом прошлом, с которым у некоторых из нас остается «живая связь», выпадает на новое поколение. «Расти под грузом наследственной памяти, существовавшей до того, как появился на свет ты сам — значит рисковать тем, что твои собственные истории уйдут в сторону или даже сотрутся, уступая место предшественникам» - пишет Марианна Хирш.
Что-то похожее происходит с Леоном Логуа, который обнаруживает «признаки жизни» в городе своего детства - Ткварчале. Эти воспоминания состоят из обрывков фраз, брошенных вслух в разное время, текста газетной статьи и современных фотографий, нанесенных на угольную карту города.
Я начинаю обзор экспозиции со статьи Нелли Бигвава. Это рассказ о жизни в оккупированном городе в феврале-марте 1993 года, где под обстрелами бабушка Леона переживает о сохранности трех «дорогих сердцу» зданий: администрации города, дома культуры и абхазской средней школы, где в юности она училась со своим будущем мужем. Зафиксировав эти три здания, я надеюсь обнаружить их на карте, но кроме обезличенных «предметов и сущностей» которые говорят о разрухе - не встречаю ничего. Нет ни живого города из семейной памяти, ни своего собственного, изобретенного автором. Брошенные фразы повисают в воздухе, - так обычно ты слышишь мир из окна мчащегося автобуса.
На большой смазанной фотографии я вижу руки, которые хранят в себе гораздо больше памяти, чем может уместить эта разрисованная углем стена. Автобус уносит Леона в столицу, а бабушка остается главным героем этой истории, она старательно уничтожает вырезки своих статей, отказывает в живых воспоминаниях, и запускает механизм противопамяти.