Визуальная хроника жизни — так авторы обозначают свой проект об Абхазии. Но что скрывается за «жизнью»? В духе Сьюзен Сонтаг, задавшейся вопросом «Что значит адекватно зафиксировать реальность?», этот заголовок обретает тревожную двойственность. Авторы честно предупреждают: здесь нет «чётких ответов или завершённых историй». Эта декларация свободы от нарратива становится ловушкой: как показать жизнь без историй, избегая при этом сонтаговской критики превращения страдания в эстетику, а людей в статистов на фоне руин? Проект разрывается между стилистической свободой (ч/б плёнка, фрагментарность) и невыполнимым требованием выразить неуловимое «здесь и сейчас» поколения, чья повседневность растворена в руинах прошлого и политических бурях. Отсутствие цельности не случайность, а симптом. Именно в этой трещине между амбицией и исполнением рождается спор Отто и Ренальдо: можно ли назвать «хроникой жизни» то, что так часто ускользает от объектива в область мифа?
Отто: Отсчет времени начинается с советского периода, так как других явных следов времени в окружающей действительности почти нет. Прошлое как вуаль на пленке, которое очень плохо можно разглядеть: ветер уносит обрывки голосов с «Амры»; война, которая совсем не отрефлексирована. Для нового поколения Абхазии есть только эта реальность, без четкой связи с тем, что было. Чтобы с ней совладать, нужен инструмент, который позволит ее предъявлять и рассматривать. Но куда направлен этот взгляд?
Ренальдо: Советские руины – это не просто наследие СССР, но и фон недавней войны и её последствий. Фотографы фиксируют эту двойную травму. Однако возникает вопрос: не становятся ли руины мифом о «застывшем времени»? Вот разрушенное кафе «Амра», но где следы его прежней жизни? А вот молодые люди на лестнице башни – они существуют вопреки или благодаря этим руинам? Материальные остатки прошлого формируют идентичность, но не должны подменять собой настоящее или превращать страдание в «ностальгический артефакт».
Отто: Мне кажется, что это история про новое поколение, дорогу, которую они пытаются нащупать, проторить. На их пути возникают какие-то артефакты из прошлого, в которых очень сложно разобраться, но зато легко действовать здесь и сейчас потому что они действительно верят в идею свободы. Я ничего не знаю про то, чем живут эти люди, как они смотрят на жизнь, какие у них драмы, как они просыпаются, завтракают, боятся, горюют и веселятся. Мне бы хотелось понять больше, поэтому объектив камеры должен быть направлен на самих себя. Это очень страшно, потому что можно вдруг обнаружить звенящую пустоту, а можно открыть самих себя.
Ренальдо: Мне близко твоё желание понять, чем живёт молодое поколение. Художники действительно проявляют чуткость к реальности, взгляни, как они ловят тот самый «репертуар повседневности» на фото: бармен нарезающий пиццу; торговцы на центральном рынке; сторож на предприятии; дети в школе. Эти кадры – попытка разглядеть жизнь в расщелинах руин. Этих островков подлинности недостаточно, чтобы у меня сложилась картина: как они сводят концы с концами? Где их работа мечты? Фото-проект не успевает погрузиться в ткань бытия.
Отто: Говорят, что камеру невозможно обмануть, там просвечивает автор. Черно-белые кадры статичны, так же как и время в котором все замерло. Ощущение отсутствия любопытства к повседневности: это просто декорации, обстоятельства места. Но вот возникает герой (с.30) и эмпатия к нему. Я хочу рассмотреть старые фотографии на стене, глаз все еще пытается зацепиться за сюжет, но срывается в детский смех на море (с.36). Смех сменяется шумом толпы, фотографии с протестов активны, их много, автор захвачен эмоционально, погружен внутрь, страдает и радуется вместе с персонажами, откровенно симпатизирует им. Некоторые визуальные пары усиливают впечатление (сс.72-73). В стороне от событий портреты молодых девушек и горных пейзажей, они разбавляют пленочный шум, тяготеют к эстетике, эмоциональности и связи с природой. Однако, попытка все связать воедино трещит, материал сопротивляется структуре, возникает внутренний конфликт который не находит разрешения. Появление цвета только усиливает ощущение растерянности, но отдельные портреты приковывают внимание (Свадьба, Отхара, с.116).
Ренальдо: Согласен, гражданский протест здесь самая сильная и эмоционально заряженная драматическая история: завязка, кульминация, развязка. Ты верно подметил вовлеченность автора! В этих фотографиях есть динамика и чувствуется сопротивление обстоятельствам. Однако, предоставляя этому сюжету столько пространства, особенно, через контраст молодой девушки и пожилой женщины в протестующей толпе, фото-книга рискует мифологизировать протест как главное содержание жизни абхазской молодежи. В тоже время автор проводит связь между повседневностью и политикой через острую визуальную параллель: мужчина, опершийся на лопату у сельского дома, и полицейский, опершийся на забор у правительственного здания; мужчины у правительственного здания с остатками забора и мальчишки, бегущие на урок в деревне. Этот визуальный диалог кадров искренняя и умная находка! Но он остается изолированной метафорой, не развитой в систему свидетельств о том, как политика вплетена в рутину. Кажется, фото-проект колеблется между двумя достойными и трудносовместимыми задачами: с одной стороны антропология жизни (где руины — лишь контекст для биографий), с другой археология руин (где люди — лишь масштабные фигуры в пейзаже). Конечно, это не упрек, а констатация сложности задачи, которую поставили художники.
Отто: Критикуя образ созданный фотожурналистами извне (разрушения, война, стагнация и тд) авторы, в заключении, предлагают реконструировать новый-старый образ из “советской Калифорнии” (солнечные пляжи, лазурное море, сочные фрукты и величественные горы). Но для этого достаточно пролистать выдающийся фотоальбом “Абхазия” Николая Рахманова (издательство “Планета”, 1979). Мне кажется, что отсылки к прошлому которое не случилось с молодыми людьми - излишни, а нарочитая гражданская позиция по политическим вопросам - лишь часть этой истории, далеко не самая важная. Интерес представляет само молодое поколение.
Ренальдо: Я разделяю твой интерес к личным историям. Художники явно ищут их следы. Мне не хватает связи руин с сегодняшней жизнью. Как та покрышка на которой сидят юноши оказалась там? Кто открыл в цеху культурную площадку? Без этого руины просто декорации.
Отто: Ты знаешь, я очень рад, что мы начали присваивать реальность вокруг, а не создавать мифы об этой самой реальности. По сути, это первый послевоенный альбом, который вообще показывает какую-то долю жизненной правды. Пока все были заняты этой самой жизнью, она пролетела и не оставила свидетельств. Поле для деятельности широкое и оно ждет появление страстных документалистов, чувствительных к этому новому времени. Порой, нам больно смотреть на самих себя беспристрастно. Но другого пути нет.Возвращаясь к визуальному языку альбома, мне хочется чтобы фотографии говорили все же на языке изображения, а не только сюжета, чтобы сопоставления были нетривиальны и рождали новые смыслы. Просматривая фотографию с парнем, несущим продукты (с.27-31), я вспомнил известную фотографию Юджина Смита “Прогулка в райском саду”. Во всяком случае, это не просто снимок детей, которые гуляют в лесу, а притча о судьбах человечества. Снимок этот сделан в 1946 году, война кончилась, все устали от нее и уверовали, что больше такого никогда не повторится. Все мечтали о светлом будущем для своих детей, отсюда и плакатный пафос этой фотографии. Но содержание ее намного глубже. Находясь в Аду, мы мечтаем о Рае, но оказавшись в нем, вновь двигаемся в темноту Ада. И так без конца.
Ренальдо: Именно, Отто. Фото-проект безусловно становится формой сопротивления глянцевым мифам об Абхазии. В то время, как абхазскую идентичность стараются не сложно упаковать и предъявить потребителю. Художники выбирают путь поиска, без подготовленных ответов. Их камера ловит то, что ускользает от официальных репортажей. Пусть этот поиск не останавливается. Мне нужно видеть, как жизнь обживает руины: огороды во дворах заводов; кафе в подвалах; группы в Telegram, где они ищут работу. Если это хроника — пусть она будет хроникой выборов, которые они делают каждый день