Выставка работ Амры Чичибая в Auada Gallery продолжается. Мне нравится мысль о том, что на перекрестке трех дорог я могу выбрать пойти в галерею. И, наверное, стоит оговориться: мои слова – только мои слова. То, что я вижу, может расходиться с тем, что закладывала художница.
Смотрю на витражную лампу. Пространство моего быта лишено житейского уюта. При этом, современный интерьер часто стремится к стерильной чистоте и понятному комфорту. На этом фоне работа художницы выглядит как результат эстетического бунта. Возможно, бунт был неизбежен. В 19 веке витраж перестал восприниматься как благородное искусство, ограничиваясь задачами декорации. Понадобился целый век, усилия Мухи и мистицизм Шагала, чтобы стекло снова научилось говорить на языке смыслов, отказавшись от роли декорации. Амра Чичибая продолжает этот путь, сближая любовь и благородство, которые проявляются под действием света.
Витраж не имитирует жизнь, а вступает в соавторство с небом, полностью отдавая форму на волю случайного луча или сезонной облачности. В этом смысле витражная лампа Амры становится сценарием, который свет переписывает ежедневно, не спрашивая разрешения у владельца. Таким образом, исключая идею обладания.
Всматриваюсь в фрагментарность рифленого зеленого и прозрачного стекла, собранного в прерывистые, симметричные трещины, которые создают эффект «соединения не-соединимого». Возможно, из таких осколков может быть собрана личность человека. Такая сборка сопротивляется упрощениям извне, не поддается простым сравнениям. Она говорит о сложности как образе жизни, пока всякое сейчас упирается в бинарные упрощения. Мне необходима эта красота – сопротивляющаяся тому, что сегодня называют красивым. И это не редуцированная диалектика, а возможность встретиться с самим собой. Как у О. Мандельштама:
И когда я наполнился морем -
Мором стала мне мера моя...В пространстве это работает как визуальный цензор: витраж не просто пропускает свет, он его дисциплинирует. В конечном счете, перед нами манифест одиночества художника, который властвует над материалом, но смиренно капитулирует перед угасающим лучом, оставляя произведение наедине с собой.