Мы с Отто вошли в зал и пространство сжалось до плотности красочного слоя. Выставка Дианы Хинтба в Auada Gallery напоминает содранный кожный покров реальности, чтобы обнажить ту огненную, пульсирующую материю, что скрывается под гладью дней.

Вот он — лик нашего времени. Не человек, а его тень, рождающаяся из багровой плазмы фона. Он не изображён, он проявлен, как проявляется фотография в химическом растворе, только раствор этот, наша общая тревога. Краска не ложится, она впивается в холст, как жар, выжигая чёткие контуры, оставляя лишь сгусток одинокого «я» в кипящем хаосе.

И в этой намеренной незавершённости, в этом страхе перед фигуративностью — угадывается страх куда более глубокий. Страх перед самим человеком. Художница, привыкшая к языку экстерьеров и воображения, впервые вплотную подходит к фигуре человека, и останавливается, не в силах довершить черты. Это не приём, а содрогание: словно она боится, что проявленный до конца человек обернётся тем, кого не хочется видеть, носителем неблагой воли, творцом свершений, цена которых разрушение. Фигура остаётся в намёке, как нерешённая дилемма: можно ли доверить ему законченный образ?

А рядом — девушка, чьё лицо стало полем битвы. По нему прошёлся шов, холодный и точный, как лезвие: с одной стороны синева забвения, с другой рыжий жар немой истерики. Это не портрет. Это разлом. Геологический сдвиг внутри одной души, не выдержавшей давления гибридного мира, который требует быть одновременно всем и ничем, везде и нигде.

Художница не пишет, она сплавляет. В её горниле экспрессионизм отдаёт свою боль, фовизм свою дикую, животную радость цвета, а абстракция право на бесформенность. Этот «брачный союз» рождает не гибрид, а новую субстанцию. Она щекочет нервы, напоминая, что человеческий опыт сегодня хрупок, как плёнка акварели на грубой поверхности обоев, на которых когда-то, сразу после войны, Диана училась писать мир с трёх банок краски. И в этом вся Абхазия. Вся наша общая, невысказанная тоска.

Дальше городские вертикали. Четыре работы из серии «Воображаемые пейзажи», выполненные акварелью. Эти призрачные строения тянутся вверх, как обломки забытых амбиций, но тают в холодном фиолетовом эфире, словно их никогда и не было.

Диана использует воск. В энкаустике он плоть и финальное высказывание. Здесь же он начало. Преграда. Этот восковой шов не линия здания, а шов на теле времени. Возможно, в этом жесте попытка оказаться в безопасности перед чистым холстом и его будущей формой.

В одной из работ Диана возводит Сухум не из камня, а из эфемерных теней: угловатые башни, арки и стены, размытые, как воспоминания о довоенном мире, где каждый дом был оплотом, а не руиной. Эти формы не стоят, они исчезают, растворяясь в градиенте от лазури к серости. Это не архитектура, а её призрак.

Дома в другой работе, напоминающие африканские маски или восточных джиннов, уже не здания, а личины. Не порталы в иной мир, а ловушки для памяти. Они говорят, что все миры вокруг рушатся, и даже Вечный город, который столько раз воскресал из пепла, и в этот раз, кажется, проходит испытание. И для меня очевидно: я пришел смотреть в бездну с единственной надеждой, что она не ответит.