Публикуя этот газетный материал, мы хотели освежить в памяти события, свидетелями которых не были. Автор дружил с Бианой Александровной и вел с ней переписку на протяжении многих лет. Этот живой монолог из прошлого, то есть прямой контакт с реальностью, — встречается с иллюстрациями Дианы Нармания из настоящего, для которой референтом становится не сам мир, а его изображение. В то время как устная речь стремится быть прямым запечатлением, иллюстрация подчеркивает свой непрямой характер, дистанцию. Соединить прошлое и настоящее значит поверить в эту игру слов и изображений (прим. Ред.).
***
Что я чувствую?.. Растерянность, тревогу, боюсь снова опоздать встретить отца. Он умирал в возрасте 101 года, в одиночестве. А я не успела застать его в живых, опоздала на несколько дней. Приехала в Париж 25 августа 1968 года, а отец к тому времени уже скончался в Монако и был погребен 20 августа на русском кладбище в Ницце. Так мы разминулись.
Мне не суждено было увидеть отца в старости, стать для него опорой в эти самые трудные годы. Но я часто вижу его на экране своего детства. Помню, как прекрасно проводили мы время в Коктебеле в гостях у друга отца, поэта и художника Максимилиана Волошина.
Потом связь с отцом надолго прервалась. Когда ему был 91 год, между нами возобновилась переписка. И в первом же письме ко мне отец сообщал о своем горячем желании: «Я бы охотно приехал на родину». Он передал в дар Родине более 500 графических и живописных работ, среди которых — картины, наброски, эскизы декораций.
И вот прошло почти два десятилетия после смерти отца. Я знала, что тело его должны перевезти на родину, что вопрос этот решен положительно. И все же, когда мне позвонили: «Прах Александра Константиновича Чачба-Шервашидзе будет доставлен на советском судне из Франции в Батуми», — я растерялась. Это была, несмотря на мое каждодневное ожидание, неожиданность.
Какое-то странное состояние души. Я боюсь снова опоздать на встречу с отцом. Ведь он уже такой старенький — 118-летний. И он едет ко мне большую часть пути, а я должна встретить отца хотя бы в Батуми. Ровно 65 лет назад Александр Константинович уезжал из этого города за границу, спасаясь от меньшевиков. И провожал его из Батуми в 1920 г. Нестор Лакоба — будущий глава правительства Абхазии. Символично, что и встречать отца в Батуми будут представители правительства Советской Абхазии, а прах художника на малый сухумский причал доставит теплоход «Нестор Лакоба».
Недавно в дневнике отца я обнаружила интересную запись. «В ночь с 1-го на 2-е января 1918 года я видел сон, — пишет Александр Константинович. — Стою я не на палубе, а на низком выступе борта, снаружи, близко от воды, и держусь рукой за что-то, чтобы удержать себя в равновесии... И вот мы поворачиваем, и вижу я, что въезжаем в бухту, в залив, в ущелье, и одна сторона этого ущелья высокая и темно-свинцовая, подобная стене гора. А поверхность воды гладкая, как зеркало, и это ущелье кончается городом, но города я не вижу, а только гладкую набережную, отлично выложенную... И вот я уже иду по берегу, по этой набережной; мальчишка плывет с того берега в лодке, от темной высокой горы, а народ идет по набережной мне навстречу. Удивительно для меня, что народу много, а крику не слышно».
Может быть, сон этот оказался как бы пророческим, созвучным ожидаемому событию?.. Может быть.
И, конечно, вместе с моими соотечественниками, сыном, внуками, правнуками, я счастлива, что прах моего отца Александра Константиновича Чачба-Шервашидзе будет перенесен в Сухуми, и большой художник и просветитель найдет успокоение под небом родной Абхазии.
С.ЛАКОБА
/Газ. Советская Абхазия, 1985, 10 мая, №91/