Ренальдо Джинджолия: Какую свою первую работу ты до сих пор можешь увидеть закрытыми глазами? Не самую первую в жизни, а ту, которая до сих пор с тобой?
Ани Самсония: У меня есть такая работа. Когда я была в первом классе, у нас было задание нарисовать к выставке подводный мир. Я рисовала рыбок, и одна из рыбок была жёлтая в полоску, как в мультике с Ариэль. Мама обмотала рыбку целлофанчиком, чтобы был эффект воды. У нас проходит выставка, и мне настолько понравилась эта работа, что я её в памяти запечатлела. Если сейчас посмотреть, она будет выглядеть как детский рисунок. Но на тот момент мне казалось, что это сверх моих способностей. Ко мне подходили и говорили: «Это тебе мама нарисовала?». И тогда я поняла, что мне нужно рисовать.
РД: Любопытно, что ты, отвечая на один вопрос, затронула два других. Что ты чувствовала, когда делала эту работу?
АС: Я помню уже после того, как вывесила работу, что ощущала. Во-первых, гордость за то, что смогла сделать работу, которая понравилась не только мне, но и другим. И такое детское хвастовство: вот это я нарисовала сама. Мне нравилась отдача от зрителя.
РД: Где эта работа сейчас?
АС: Сейчас, к сожалению, этой работы у меня на руках нет. Старый дом сгорел.
РД: Когда ты поняла, что живопись стала тебе необходима?
АС: Я рисую практически всю жизнь. Но живопись стала по-настоящему важна, когда я поступила в художественное училище и попала к Нодару Сардионовичу Цвижба, он раскрыл для меня мир искусства. Мне кажется, никто из предыдущих преподавателей не смог так вложить в меня понимание живописи, хотя я училась и в художественной школе — Доме юношества, напротив церкви и стадиона. Там мне дали хорошую базу рисунка, но живопись я не прочувствовала.
РД: По поводу Сухумского художественного училища. Продолжение себя в живописи — это было решение, как мы иногда принимаем сложные решения? Или уже было чёткое понимание, что других вариантов нет?
АС: Можно я сначала расскажу о своём плане, когда поступала в училище? Я поступала на дизайн одежды: долго работала в Мода-Тексе, отучилась на закройщицу. Но, как оказалось, мне больше нравилась атмосфера на курсе Нодара Сардионовича. Я показывала преподавателю свои работы, он многое мне исправлял, и мне понравился темп работы. Я видела, как работают ребята, и хотела работать вместе с ними. Я часто ставила чёткие планы, но они часто не осуществлялись из-за обстоятельств. И тогда я решила: если что-то задумала, лучше сразу реализовывать.
РД: Когда ты переходила с дизайна одежды в живопись, что было вокруг? Семья, друзья, Сухум?
АС: У меня мама... Вообще у меня есть такая черта — не доводить дела до конца. Когда я маме сказала, что перевожусь на другой курс, у мамы было переживание: хотя бы одно дело доведи до конца. Но я настаивала на своём. Мама не была против, просто советовала, чтобы я закончила. Сейчас я маме говорю: «Мама, вот если бы я послушалась тебя». Но мне кажется, такие решения мне легко даются, потому что я вижу результат и мне туда надо. А там, где непонятно, размыто, я побаиваюсь идти. С поступлением было так.
РД: Давай вернёмся к выставке «Воспоминания». Представим, что смотрим на серию «Уборка урожая». Виноград?
АС: Хурма.
РД: Четыре работы. Ты сдержанно работаешь с цветом. Жёлтые, охристые, коричневые, рыжие. Цвета не просто обозначают осень для меня, ими ты создаёшь объём и пространство. Композиция классическая: деревья по краям, взгляд к дому. Но уже проявляется свобода, цвета вылезают за рамки тех границ, которые ты сама установила на холсте. Фигуры упрощены, особенно в четвёртой работе. Что в этой серии твоё, а что задание или ожидание?
АС: У композиции есть свои правила и законы, к которым желательно сначала прислушаться, чтобы потом правильно составлять свою композицию. Но наш преподаватель пытался вложить в нас, что мы не должны изображать то, чего никогда не видели и не слышали. Например, я брала за основу древнегреческую мифологию, не вникая в тему, и пыталась это показать. Мне делали много замечаний: ты, не вникая, хочешь халтуру показать. Я долго думала. На тот момент была осень. Что мне сейчас близко? Я ходила, смотрела, искала и поняла, что в основном мне попадаются такие композиции в жизни, как сбор урожая. Мне хотелось это показать, потому что у нас в семье собирают хурму.
И был ещё момент... У нас была практика: мы три месяца делали только рисунок. Живопись мы не трогали. Педагог говорил: живопись — это рисунок в цвете, и чтобы живопись была сильной, рисунок должен быть крепким. Потом дал нам ограниченную палитру. И на тот момент я поняла, что мне интереснее работать со сдержанной палитрой, чем накладывать много цветов. От большого выбора расплываешься. Не чувствуешь себя собранной, нет определённых границ, я теряюсь в этом.
Ещё это моя первая композиция, где я подняла фигуру наверх. Я разрешила себе поднять её. Это тоже благодаря преподавателю, который подсказал, что не нужно мыслить приземлённо. Он показывает мне примеры Марка Шагала, где его герои летают. Я могу позволить себе так мыслить. Поэтому у меня там третий персонаж, он еле заметен в монотипии, но стоит на лестнице. То есть я пока не дала волю, чтобы персонаж летал. Но намёк на отход есть. И мне нравится сам момент.
Это на самом деле наброски. Мне нравится работать с набросками, потому что там происходит игра с цветом, с композицией, с фигурами, как ты их располагаешь. И ещё мне нравится раскладывать эти наброски и видеть общую картину. Потом я могу понять, что взять, а что отсеять. Хорошо помню момент, когда показывала свои наброски преподавателю, он сказал: у тебя небо не осеннее. Я, честно, не могла понять, что это значит. И стала наблюдать за сезоном, за небом — и они действительно разного оттенка. В этом и состоит весь интерес. Когда ты работаешь, у тебя есть определённая задача, ты идёшь к ней, но в ходе работы открывается много другого.
РД: Портреты актёров. Они очень фактурные. Ты охотилась за фактурой, когда писала, или ты что-то хотела ещё рассмотреть за этими лицами?
АС: В таких набросочных портретах я особого смысла не вкладываю, потому что для меня это в первую очередь практика. Важно передать образ, который я вижу перед собой. Мне немножко сложно было это сделать, потому что, к сожалению, эти портреты были сделаны по фотографиям. Намного интереснее работать над образом портрета, когда ты вживую с человеком общаешься, ты его понимаешь, слышишь и узнаёшь. В этой серии есть один набросок: у него такое фактурное лицо, его зовут Адамур, он работает в багетной мастерской. Мне очень понравилась его внешность, но, к сожалению, я не смогла уговорить его попозировать. Пришлось сделать такой быстрый скетч. Но мне нравится, что у него действительно есть какая-то история, а не просто я выбрала какую-то фотографию и нарисовала.
РД: Ты часто обращаешься к постимпрессионизму, к Рембрандту. Но в своё время постимпрессионизм был отходом от академической классики. Ты уже предпринимаешь шаги, чтобы выйти из академической конструкции?
АС: Мне кажется, чтобы я смогла смело выйти за рамки академической школы, мне нужно изучить всё, что касается академической школы. Когда я приобрету те знания, которые бы мне хотелось... Я сейчас в процессе изучения, знакомства с художниками, мастерами. Нужно знать историю, эпохи, при каких обстоятельствах жили эти художники. Вслепую что-то лепить не будет иметь смысла.
РД: Это сейчас не очень популярно. Молодые художники уже пытаются деконструировать. А ты?
АС: Я тоже сейчас пытаюсь деконструировать. У нас было занятие, нужно было взять за основу художника и переосмыслить его работу. Мне нравится обращаться к Пикассо. Он очень часто работал в переосмыслении, где упрощал. Особенно его переосмысление картины Диего Веласкеса «Менины». Я бы хотела, чтобы человек, который действительно разбирается в творчестве, посмотрел на мои работы и увидел ту идею, которую я туда заложила. То есть не просто вслепую говорить: вот я взяла этого художника, и я его переделала.
Хотя я помню, когда мы говорили с моим преподавателем, он показывал работу Ван Гога и говорил: вот Ван Гог поставил ирисы и писал ирисы. В этом тоже есть смысл — просто передать, как ты видишь. И тут получается какой-то диссонанс. Мне хочется писать и так, как я вижу, не оправдывая свою идею. И одновременно, если хочешь, чтобы люди понимали твоё творчество, нужно вкладывать в это обоснованную идею.
РД: Ани, расскажи о «Шахматистах».
Шахматисты.mp3
РД: Это было освобождение или страх потерять опору?
АС: Освобождение, однозначно. Потому что классическая живопись для меня подразумевает какие-то определённые рамки. И когда я начала делать эту работу, я увидела результат, которого не ожидала. Я не скажу, что мне нравятся все мои работы, но чаще всего мне нравится сам процесс. До сих пор думаю, почему так. Этот процесс освобождения помог мне найти свою смелость. Потом в дипломной работе «Художники и модель» я тоже проявила смелость, изобразила своего преподавателя. Не безобразие ради безобразия, а обдуманная смелость.
РД: Даже в «Шахматистах» ты всё равно задаёшь какую-то рамку. Существуешь между контролем и освобождением.
АС: Мне кажется, вот это словосочетание «ограниченная свобода» хорошо вписывается во всю эту диалектику. Потому что в первую очередь контролировать то, что ты делаешь, не всегда получается. Но уходить в это с головой, чаще всего в моём случае, когда я уходила в это с головой, у меня получался результат, во-первых, непонятный мне. Я не могла себе объяснить, что я вообще хотела здесь показать. Мне сейчас нравится вот такой поиск, нравится учиться новому. И если сейчас я вдруг найду свой стиль, скорее всего, у меня не будут гореть глаза.
РД: Художники часто сначала создают стиль, чтобы быть узнаваемыми.
АС: Я об этом думала тоже, что, может, мне для общества какой-то стиль сделать, но я бы себя потеряла в этом. Я очень много буду говорить о том, как повлиял на меня мой преподаватель, потому что он действительно на меня повлиял. Когда я изначально к нему пришла, я принесла копию Зевса, которого срисовала точь-в-точь каждую линию. Он сказал: «Убирай эту фигню отсюда, с глаз долой». Я понять не могла, почему так происходит. Наоборот, я же всё так хорошо сделала. И он мне потом объясняет, что все мои работы, которые у меня были сделаны, они были сделаны целенаправленно, чтобы меня похвалили. То есть я не работаю, не доверяю себе. И я сейчас не говорю за художников, которые нашли свой стиль. У каждого свой путь, но конкретно за себя. Для меня сложно было найти себя как художника, и я не до конца уверена, что нашла себя как художника.
РД: Бывает, что в твоих работах видят только Пикассо, или только Сезанна, или только Матисса, а тебя не замечают?
АС: Да. Изначально меня это очень сильно задевало, потому что я сама к себе так относилась, что вот у меня нет своего в искусстве. Но сейчас, у меня такой период, и я должна подражать. Конечно, я понимаю, что всю жизнь так работать нельзя. Но на данный момент копии меня учат. Сезанн очень мне сильно помог в работе с плоскостями. Я по сей день обращаюсь к мастерам, потому что происходит немой диалог. Уверена, что есть люди, которые увидят в этом и меня. Я могу объяснить свою идею, свою форму, но как-то стараться убеждать и упрекать человека за то, что он обо мне так думает, это нужно очень сильно заморачиваться, об этом постоянно думать, а это энергия. А мне хочется энергию немножко в другое русло направлять.
РД: Портрет матери. Это разговор с Рембрандтом или с мамой через Рембрандта?
АС: В первую очередь с мамой через художников, которых я копировала. Перед дипломом я копировала автопортреты Рембрандта, потому что я делала свой автопортрет. Мне хотелось показать рембрандтовскую историю. И после уже я начала копировать Сезанна. И вот так получился симбиоз двух художников. Там есть намёк на палитру Сезанна, есть намёк на живопись Рембрандта и есть мой отход, что я не дописываю работы. А вот именно конкретно портрет моей матери, там диалог происходит с моей мамой в том возрасте, в котором я её изобразила.