Студийный микс: Астанда Пкин

Мастерская Астанды одновременно её квартира. Здесь кухня, просторный балкон, рабочий стол — и всё это постепенно переходит одно в другое. Пространство наполнено предметами: пластинки и проигрыватель, кассеты и магнитофон, гипсовые головы и много-много книг, синтезатор и компьютер, тромбон и скрипка, картины и эскизы, карандаши и кисточки. Я всё время смотрю по сторонам: и случайно произношу вслух, а что из этого вообще можно выбросить? И не могу придумать. Кажется, что почти без каждой вещи можно было бы обойтись — но только до тех пор, пока она не оказывается рядом с остальными. Оказавшись в их окружении, она словно перестаёт быть лишней.

Старый магнитофон достался Астанде от брата. Она хочет его восстановить. Есть целое «кладбище телефонов», среди которых один когда-то погрызла собака.

Она говорит, что дело для неё не в коллекционировании старых вещей. Просто предмет, исчезнувший из повседневной жизни, вдруг становится уникальным. Пока вещь продолжает быть обычной частью быта, мы почти не замечаем её существования. При этом собственные старые эскизы Аста как раз уничтожила. Она рассказывала, что сожгла часть своих работ, потому что не хотела однажды увидеть их опубликованными после своей смерти.

«Не хочу»

У Астанды Пкин почти все картины раскуплены. Осталось немного — в основном студенческое, то, что она сама называет «полусгоревшим старьём». Тем не менее люди продолжают спрашивать, почему она не пишет.

В комнату входит кошка. Называю её Кот-бегемот. Вспоминаем Булгакова и то, кто что читал в детстве.

— Почему ты не пишешь?

— Не хочу.

Кошка устраивается у старинного кресла. Холст требует слишком много внутренних ресурсов, и в какой-то момент приходится выбирать, куда их направить. Живопись уже состоялась — можно было бы держаться за этот период, поддерживать его, превращать в карьеру. Но сама Аста говорит, что ни за что особенно не держится.

- Когда мне надо будет, я сяду и напишу, - говорит она. - А не когда мне сто человек будут говорить почему ты не пишешь, тебя же покупают.

— Ты не пишешь, потому что тебе нечего сказать?

— Нет. Я просто в какой-то другой форме хочу это сказать. Как-то так. Ну, с помощью звуков.

Разговор, который должен был быть разговором об иллюстрациях к «Синей птице» поэта Рушбея Смыр, постепенно уходит в другую сторону.

«В другой форме»

У Асты музыка появилась не как запасной выход из живописи. Музыка и визуальное искусство с самого начала существовали рядом: в детстве она училась играть на фортепиано, параллельно занималась рисованием, а совсем недавно закончила годичные курсы по профилю «Саунд-арт и саунд-дизайн» в Высшей школе экономики.

— Давай тогда вернёмся к живописи и музыке. Они у тебя сочетаются или ты их чувствуешь по-разному?

— Я это не особо отслеживала, просто музыка — это то, на что я реагирую. Может быть, как все, а может быть, и не как все, не знаю. Такое сопровождение вечное. Отследила я, кстати, вот эту параллель тогда, когда я уже пошла учиться на музыку в Вышке. Я поняла, что композиционные вещи вообще вот так вот сходятся.

Она трогает клавишу. Звука нет. Мы молчим. Потом кто-то из нас говорит: «Кейдж». И всё.

— Ты имеешь в виду паузы?

— Да, да. Сильная доля, слабая доля, какие-то ямы, паузы и так далее. То, как это собирается, это похоже. Понятно, что инструментарий другой совсем.

Музыка для неё способ настроиться на определённое состояние. Она слушает очень разное: Майка Паттона, Джона Зорна, экспериментальную музыку, фьюжн, вещи, которые трудно оставить внутри одного жанра. Классический джаз, напротив, ей быстро становится скучен.

Ей интереснее музыка, в которой что-то происходит с самой формой: шум становится частью композиции, инструменты начинают конфликтовать, жанры смешиваются.

«Слышать то, чего почти не замечаешь»

В Абхазском молодежном театре Аста пока занимается в основном технической работой: вовремя включить нужное, разобраться с аппаратурой, следить за звуковыми репликами. Но однажды приехавший режиссёр сказал, что ему нужен саунд-дизайн.

— Господи, ну наконец-то, — говорит Аста. — Я не зря тут сижу. Сделала что-то по саунд-дизайну: шумит ветер, далеко лает собака, проезжает машина. Я с таким кайфом сидела, ковыряла.

В итоге режиссёр передумал и даже не стал слушать то, что она сделала.

У Асты есть и собственная музыка. Свой трек она записала ещё во время учёбы.

— Ну, вот это какой-то психодел гитарный, — рассказывает Аста. — Но, опять же, когда я его делала, я не обозначала жанр и даже себе его не мыслила. Думала, я просто сделаю так, как я могу. И по итогу он получился такой «грязненький», но ребята сказали, нам нравится, что он «грязненький», не ходи к продюсерам никаким.

«Как это рождается»

В какой-то момент я начинаю задавать ей вопросы, которые, наверное, задают художникам слишком часто. Как рождается образ? А музыка? Что появляется первым — мысль, впечатление, внутреннее состояние? Может быть, одна музыка вызывает другую?

— Сейчас попробую сформулировать, — рассказывает она. — Иногда первой появляется просто мысль о чем-то. А иногда ты просто сидишь, что-то ковыряешь, хоп, классно, прикольно. Давай я сейчас доработаю эту тему. В музыке я могу просто что-то тык-тык-тык-тык-тык, и потом что-то рождается. Бывает наоборот.

Откидываю голову назад и ударяюсь снова о тромбон. Она снимает его со стены, говоря, что после третьего раза она будет чувствовать себя виноватой.

— Ты когда-нибудь играл на музыкальном инструменте или рисовал? — спрашивает она.

— Никогда в жизни.

Я уже не первый раз в такой ситуации. Пытаюсь нащупать равновесие — и вместо баланса нахожу только поиск.

- Ха-ха-ха! Иногда у тебя уже есть мысль, ты знаешь, о чем ты напишешь, и примерно уже понимаешь, потом садишься за инструмент, скажем, или за эскиз. Я когда увидела свои эскизы пятнадцать лет спустя, я думаю, боже, какой ужас, надо это сжечь. То есть это очень сырая идея. Она ещё не нарисована, может быть, очень сырая, непродуманная, но ты как за крючочек зацепляешься за неё, и ты её уже начинаешь дорабатывать.

Беру с полки книгу «Синяя птица», листаю, всматриваюсь. Как возникла работа над книгой Рушбея Смыр?

— Да, в общем-то, случайно. Как всегда, это бывает. На самом деле, ее начал делать Руслан Габлия, а потом он что-то остановился и предложил мне. Познакомил меня с Рушбием, я сделала, по-моему, первые две-три иллюстрации, ему понравилось. И потом мы искали возможность издать книгу.

Для «Синей птицы» Аста сначала читала стихи. Из текста возникали изображения, потом она делала наброски, искала общий принцип и думала, как соединить рисунок с текстом. Между литературным текстом и иллюстрацией у неё не возникало ощущения сопротивления: можно было добавить собственный акцент, что-то увидеть внутри чужого текста и сделать это своим.

Для самой Асты решающим оказывается довольно простое условие: ей должно нравиться то, что она делает.

Один из персонажей — собака — даже неожиданно оказался похож на реальную собаку, которую Аста никогда прежде не видела.

«Не впасть совсем в детство»

Детская иллюстрация, на первый взгляд, требует особого языка. Нужно сделать изображение понятным ребёнку, но при этом не превратить его в декоративную подделку под детство. Беру эскизы из другой книги, которую она иллюстрировала. Листаю. Страница 31 - «Детский сад». Страница 7 - «Сбор винограда». Страница 22 - «Наш дом».

— Надо найти какой-то такой язык, чтобы не впасть совсем самой в детство, — говорит Аста. — Вот это стилизовать так, чтобы оно было как-то гармонично. Хотя гармония такая категория, которую тоже сложно обозначить в словах.

Цвета в её работах она сама считает несколько «препарированными» или, скорее, приукрашенными.

— В моем мире часто такое встречается. Но я, конечно, чуть-чуть приукрашиваю, возможно, делаю какие-то цветовые сочетания, которые мне нравятся, чтобы было... глазу все-таки приятно, потому что цветовое восприятие, это прямо психология цвета, это важно.

Она много лет преподаёт — от совсем маленьких детей до взрослых студентов. С младшими, по её словам, главное, чтобы человек рисовал и ему было интересно. Старшим уже приходится объяснять технику и профессиональные вещи. Некоторые персонажи возникали из наблюдения за детьми, которых она знала.

«Из плоскости — в пространство»

Однажды Аста сказала о живописи почти физически: из плоского листа должно возникнуть пространство, в которое можно «нырнуть». Тогда я спрашиваю, как она понимает, что глубина на холсте действительно возникла?

— Я, наверное, говорила о том, что сколько ты туда вкладываешь, столько на выходе любой зритель и получает. Ну, почти любой, наверное. Нравится это или не нравится – другой вопрос, но это все-таки как-то считывается.

— Ты имеешь в виду, это мастерство? Техника?

— Нет, это не техника. Это как раз-таки какое-то наполнение. Например, можно мастерски сделать какую-то картинку, скомпоновать ее, потому что обладаешь мастерством. Но при этом будет ощущение какой-то поверхностности. Я не знаю, будет какое-то внутреннее... наполнение. Оно незримое.