Суббота, 11:00
Отто идёт между рядами овощей и фруктов на Сухумском рынке, как по своей живой экспозиции. Останавливаемся у прилавка. Он протягивает на взвешивание пакет с помидорами и, глядя на женщину за весами, мягко напоминает: я снимал вас здесь, лет десять назад. В её улыбке — вся плотная, солнечная, рыночная реальность.
- Собираюсь вечером на арт-ток, — говорю я, пока мы идём дальше. — Амра будет рассказывать о своей эмали, витражах. Мы с тобой так часто говорили о её живописи, о связи с античностью... Интересно, что я смог разглядеть что-то в её эмалях только после погружения в её холсты. Без «Восприятия тишины», мне было бы сложно понять глубину её высказывания.
Отто качает головой, его взгляд скользит по грудам фейхоа, от которых воздух кажется гуще и слаще.
— А мне, — говорит он, — наоборот, всегда нравилась именно её эмаль и витражи. В них есть что-то... очевидное. Та же ясность, что и в этом рынке. Прямота. Цвет как данность. Не нужно искать сложных кодов.Его слова повисают в воздухе, смешиваясь с запахом специй и зелени. В них — ключ к вечному спору о природе искусства. Я шёл к Амре через лабиринты смыслов, через «калокагатию» и онтологию молчания. Он — принял её искусство как принимает этот рынок: как форму жизни, где красота и правда не требуют оправданий, а просто есть.
И вечером, глядя на проекции её работ, я буду видеть не только античных нимф и метафизические паузы, но и отблеск того утреннего солнца на глянцевом боку помидора. Потому что искусство Амры, в конечном счёте, именно об этом: о предельной ясности, которая рождается на стыке высокой традиции и самой что ни на есть плотской, рыночной, земной реальности.
Почти два часа до начала вечера
Выхожу на крыльцо. Солнце уже не греет, а заходит за ветки большого дерева, и его последние лучи пробиваются ко мне сквозь листву. Я задерживаюсь, пытаясь поймать этот свет, но он ускользает.И мне вдруг является суть того, о чем я хотел спросить Амру. Витраж — искусство перформативное. Он не живёт в статике музейного зала. Его душа пробуждается лишь в соавторстве со светом, который неподвластен художнику. Он зависит от высоты солнца, от облаков, от времени года — от всего, что нельзя положить в палитру и подчинить кисти.
Руки сами находят дела: кофейник, две ложки с горкой, стол. Угроза коту, ритуал пустой и вечный. В тишине вибрирует телефон. И в этой паузе между ритуалом и сигналом вопросы обретают окончательную форму.
Как с этим справляется она? Художник, отдающий своё творение на волю неба? Вкладывает ли она в каждый кусок расплавленного стекла это знание о его мимолётных воплощениях? Смиряется ли с тем, что её работа никогда не будет полностью принадлежать ей, а всегда будет диалогом между её формой и угасающим, как сейчас, лучом?
Начало вечера
Центр Проспект. Большой, светлый зал. В луче проектора флорентийская мозаика — сложный узор из поделочного камня. Слева на столе, прислонённый к стене, стоит большой портрет в мозаичной технике, выполненный художницей в Академии имени А.Л. Штиглица. Каменные глаза смотрят в зал с невозмутимой вечностью.
Сама Амра сидит на стуле, её ноги переплетаются между собой, как канатная верёвка. Она начинает рассказ с наскальной живописи, постепенно, как бы осторожно ощупывая путь, подбираясь к мозаике и витражам. Я пишу в блокноте. Подробно. Это попытка записать всё подряд – может быть тогда уйдет тревога. Если разложить искусство на формулы, может быть оно перестанет быть таким пугающе живым и ускользающим? Но чем больше пишу, тем заметнее разрыв между терминами в блокноте и напряжением в зале. Где-то падает стул. Она вздыхает, и произносит, что даже рада такой разрядке.
В глубине зала - её работы. Две витражные лампы, тарелки и фреска. Записываю: Одна витражная лампа из рифлёного и прозрачного стекла в зеленых и бесцветных тонах. Фрагменты её прерывисты, собраны в мозаичном ключе. Взгляд цепляется за капли припоя в точках стыка, выполненные свинцовым шнуром. Заметно, что художница намеренно оставила неровности, превратив технологический элемент в декоративный. Припой не затемнён патиной, сохраняя сырую, непосредственную фактуру. И эта самая фрагментарность, эта шовность — разломанные куски стекла, собранные заново, читаются как молчаливая метафора исцеления.
«Как идея или чувство, связанные с морем, камнями, окружающей средой, воплощаются в лампе?» — задаю вопрос.
Амра находит взглядом в зале своих друзей, в котором узнаётся не анализ, а память.
«Идея возникла, — говорит она, — когда мы ехали с друзьями в Пицунду.
Она просто выразилась в это произведение».В её словах нет теории. Есть дорога, дружеское общение, стекло, свет.
Час от начала вечера
Переходим в соседний зал на практическую часть. Амра раскладывает инструменты. Слева — линейка, угольник, фломастер. Справа — стеклорез, щипцы. Порядок строгий, без лишних движений.Берёт синее рифлёное стекло. Намечает линию. Стеклорез оставляет сухую царапину. Резкий перелом и часть стекла отделяется. Серёжки, прозрачные переливающиеся в цвете овалы, качаются в такт движению.
«Можно музыку?» — просит она. Голос ровный, без дрожи. Музыка здесь нужна не для настроения, а как рабочий инструмент. Для ритма. Чтобы стекло и свинец ложились в такт, а не в тишину.
«Ты готовилась заранее к тому, что будешь изображать?» — спрашиваю я.
Амра, не отрываясь от стекла, отвечает: импровизирую.
Витраж постепенно обретает форму. Цвета переплетаются. Узоры и трещины симметричны. Зрителей становится меньше.
Она спрашивает: вы хотите, чтобы осталось панно или светильник? Говорят — светильник.Она не сопротивляется. Видимо, она властвует только над материалом и идеей.
Четыре часа от начала вечера
Когда она завершает работу, в зале — только организаторы и сияние стекол. Я думаю, что это метафора всего пути художника. Вначале интерес, вопросы, выбор. В конце художник остаётся наедине со своим произведением. Как сейчас Амра с витражом в пустом зале.