Это были семидесятые годы прошлого века — время нашей молодости и беспечного бытия, казавшегося вечной дорогой в будущее. Я жаждал встретить человека, который был бы комфортен мне для общения, и хотел, чтобы этот человек был близким — и мне повезло!
Однажды, в один из жарких августовских дней, обычных для всех, но не для меня, потому что это был день моего рождения, я оказался на набережной рядом с гостиницей «Рица». Меня окрикнул младший мой товарищ, с которым я был давно знаком и часто общался. Он увлекался японской поэзией и Велимиром Хлебниковым. Правда, его еще нигде не издавали, но он для меня был законченным поэтом, писавшим на маленьких листиках, аккуратно нарезанных, как манжеты у Бабеля.
Мы поздоровались, и он поздравил меня с днем рожденья. — Не хочет ли он поймать бархатный кайф за пятнадцать минут и на два часа, — спросил я с видом заговорщика.
— Кто бы отказался от этого? - ответил он.
Для начала я спросил, ел ли он сегодня.
— Нет, — ответил он с некоторым удивлением.
— Вот это хорошо! Это самое главное условие для нашего мероприятия, чтобы все эти клирикуции сработали!
И мы пошли в "Амру". Уже тогда это был роскошный ресторан, состоящий из двух частей – верхней открытой террасы, где пили кофе и сок с пирожными, и нижней, – закрытой стеклом по всему периметру, и уставленной внутри зеркалами.
В народе полушутя-полулюбя ресторан звали "Амра Хаповна", видимо, потому что директор ресторана был по отчеству Хапович, да еще с философическим именем Сократ. Раньше на этом месте находились деревянная пристань и ресторан с названием «Поплавок», имевший сквозной проход к спортивному обществу «Динамка» на другом конце пристани. Там проводились водные соревнования.
Сейчас, к сожалению, от этого ресторана осталось только одно воспоминание — как от Марбурга у Бориса Пастернака. Позже небольшая страта гражданского общества города писала о нем воспоминания, именуя себя «амритяне».
Нас приветствовал очень вежливо и весело буфетчик Джумка, которому мы всегда давали чаевые. Да и нога у нас была лёгкая. Мы сели. Я, вполоборота к пирсу, вдруг вспомнил, как океанский лайнер "Россия" во время причаливания ударился о пирс, и в результате образовалась дыра размером в два "икаруса". Видимо, во время причаливания не учли легкого прикосновения нашего "потийца".
Потом я созерцал гладь моря, которое показалось мне озером. Я подумал в стиле дзен: «Но озеро — это не море, море — это не океан». На этом я себя оборвал, потому что мой собеседник был на "ты" с Бодхихармой и с Шакьямуни, и нас могло занести из южных субтропиков далеко на Восток — в Индию или Китай.
Но мы сюда пришли не для этого — я заказал у буфетчика два стакана коньяка по сто пятьдесят, две чашки кофе и пачку сигарет «Космос». Коньяк тогда стоил около трех рублей, а лучшие сигареты в мире — семьдесят копеек. Это была смесь местного табака "самсун" с американским табаком "вирджиния"; в то время американский "мальборо" сухумского и батумского пошиба из-под полы продавался в гостинице "Абхазия" по десять рублей за пачку.
Я начал с того, что стал объяснять своему визави: «Вот этот стакан коньяка надо выпить за пять-семь глотков, не отрываясь. Это — основное условие. Затем следует запить тремя глотками кофе, очень медленно, но не допивая его до конца. А после — достать сигарету, сделать три затяжки, каждый раз задерживая дым в лёгких ровно на три секунды».
На всё это ушло около семи минут, а потом не поспешая мы двинулись в сторону театра. Первые признаки должны были появиться в районе кафе «У Акопа» — спустя еще восемь минут. А когда подоспеешь к театру — бархатный кайф придёт.
Это кафе в наше время называется «Брехаловка», а тогда «Брехаловка» находилась под сенью тех пальм, которые ещё в середине 30-х годов посадил Владимир Гвалия у гостиницы "Абхазия" по заданию Нестора Лакоба. Там же продавал чай Кукури — популярная личность в городе, которого все знали, как и носильщика Габо Габриелло.
Эти восемь минут мы должны были пройти, не разговаривая друг с другом. И когда мы подошли к фонтанам, светомузыку для которых сделал Джованни (имеется в виду Гарри Конджария. — Прим.ред ), поклонник Норберта Винера, - я спросил своего младшего друга:
— Ну, как? Пришёл бархатный кайф? Поймал его? Он ответил:
— Поймал.
— А теперь, — сказал я ему, — ни грамма нельзя пить, особенно вина или пива. Всё может сломаться. Ведь не всегда он может прийти, может, даже только раз в жизни.
Мой друг спросил меня:
— А стихи писать можно?
— Можно, — говорю — И нужно. И обязательно, чтобы они были бархатными.
И кто знает, может быть, тогда родилось знаменитое стихотворение про скорпиона, который влез на белый цветок и умер от неожиданности. Можно сказать, что это по-восточному своеобразный гимн красоте. Сродни западнику Достоевскому.
Но я понял, что нам нужно расстаться. Я оставил своего друга рядом с фонтанами, а сам поплыл, как пилигрим, палимый солнцем, по набережной к «Академии» — так странно у нас называлась бильярдная.