Дверь, приоткрытая навсегда

Умер мой товарищ Владимир Зантариа. 21 марта 2026 года, в субботу.

В этом первом предложении — полная точность. Так и он сам всю жизнь относился к слову: скрупулёзно, без малейшей небрежности, даже к деталям, на первый взгляд совсем не примечательным. Иногда, поддаваясь обаянию нашего ложного века, я ловлю себя на том, что, читая, невольно жду невероятного поворота сюжета и пропускаю эти самые детали. Но Зантариа был другим. Помнится, в коротком эссе «В театре» он вспоминает, как Искандер воскликнул: «Мой милый человек!.. Мой милый человек, как твой тесть поживает?». И вокруг этой короткой, на первый взгляд неприметной фразы выстраивает целый сюжет.

В его отношении к поэзии и словесности совершенно отсутствовал цинизм. Она была иной. В ней смерть и время теряли силу. В строках самого Владимира Зантариа я ясно слышу этот призыв к личной свободе:

Как звездную россыпь несу я свободу!
Не предал я предков — кому-то в угоду!

Кладу я цветы к их замшелым надгробиям,
Судьба не щадила. Но я не озлоблен…

Когда я познакомился с Владимиром Зантариа, он уже не занимал высоких государственных постов. И именно поэтому я увидел в нём прежде всего человека — живого, тёплого, неутомимого. Он продолжал работать: писал новые стихи, придумывал проекты книг, готовился к докладам и конференциям. Даже когда здоровье постепенно стало сдавать, он не останавливался. Сидел за столом, правил рукописи, звонил авторам, волновался.

Мы часто обменивались и дарили друг другу книги. Так у меня на полке очутился литературный журнал «Акуа», в котором был опубликован отрывок его автопортрета «Дверь, приоткрытая во вчера…». Или такие книги, как «Одежда и жилище абхазов» Е. М. Малия и Л. Х. Акаба, «АБНО и его разгром» С. З. Лакобы и А. Я. Дбара, «А. А. Демьянов: Записки об Абхазии и Грузии» С. З. Лакобы. Я тоже не был скуп и подарил Владимиру Константиновичу большой сборник переписки братьев Чеховых и маленький сборник Джойса. Незабываемое время.

В начале января Отто Лакоба и я зашли к Владимиру Константиновичу попить кофе, поговорить и забрать старые кассеты с его документальными фильмами и репортажами на оцифровку. В большой комнате на подставке стояла картина, нарисованная его внучкой. Он обратил наше внимание на неё, рассказывал о композиции, о глубине — так, наверное, и выглядит теплота.

Несколько раз я слышал историю о том, как внук Владимира Константиновича — уже тогда опытный футболист — рекомендовал его своему товарищу в противоположную команду, сопроводив это словами: «Хороший игрок, не прогадаете». Мне нравится думать, что Зантариа всё-таки забил им пару-тройку голов.

Меня всегда удивляла его энергия и беспрестанная вера в то, что Абхазия и в этот раз пройдёт по краю бездны. Мы как-то ехали на велосипедах по улице Чанба, и мне казалось, что так может быть вечно — что свет не отдаст и пяди тьме. Но сейчас, сегодня, я читаю его строки — и понимаю, что время не бережёт никого, даже поэта:

Ржавеет кольчуга под ливнем столетий,
Вбит в землю мой старый,без ножен, кинжал…
Между мною и прошлым,метаясь, как в клетке,
Мое сердце, как самоистязающий ветер,
Погибнет однажды в расщелине скал!

Всё, что я видел в нём в последние годы, уходило корнями в далёкое прошлое.

В Тамышской средней школе, где Владимир Константинович учился, выходил рукописный журнал «Адзыхь». Он участвовал в создании его литературной части. К этому его подтолкнули преподаватели, прежде всего Римма Барателиа. Потом он отправлял свои первые произведения в детский цветной иллюстрированный журнал «Амцабз». Казалось, всё вокруг способствовало тому, чтобы слово стало делом всей его жизни: сильный преподавательский состав, большая школьная библиотека и своя домашняя, которую мама постоянно пополняла новинками абхазской и мировой литературы, привозя их с Сухумского и Очамчирского рынков.

Один эпизод особенно ярко иллюстрирует эту тягу к знаниям и ту самую небывалую напористость: как-то, продав десяток молодых кур, она приобрела тридцатитомное собрание сочинений Чарльза Диккенса. Такая память о доме, о материнском упрямстве и любви к книге осталась с ним навсегда. Позже она отзовётся в строках, где тоска и благодарность сплетены в один узел:

Я бегу, и трепетно, и нежно
Твои плечи, мама, приобнять…
Кажется, что встреча неизбежна,
Но встречает темь меня опять…
В огород зайду – твоя душица,
Горьковато-пряный аромат.
Голова от запаха кружится,
Веет сад печалями утрат.

Потом — Сухумский педагогический институт, филологический факультет. Преподавательский состав там был по-настоящему звёздным по его словам.В те годы в институте бурлило. Они с Дауром Зантариа и друзьями с отделения историко-филологического факультета, тайком пригласили художника-абстракциониста Виталия Лакрба (по кличке «Князь»). Слушали его рассказы о Пикассо, об истории и теории абстракционизма. А потом осмелились устроить большую выставку сухумских авангардистов прямо в «профессорской», рядом с ректоратом. Партийные «надзиратели» были в шоке, хотели отменить выставку, но профессор Маргарита Глебовна Ладариа молодых поддержала. Так в те годы началось знакомство с сухумским авангардом. И Владимир Константинович был в самой гуще.

Но были и другие испытания – те, где правда упиралась в стену. На третьем курсе Сухумского педагогического института он готовил доклад о формировании абхазской нации — точнее, о том, как народность консолидируется в нацию. Материал был уже полностью готов. Накануне конференции его вдруг вызвали в деканат исторического факультета. Там его ждали руководитель оргкомитета и сам декан.

Они долго и настойчиво убеждали студента: абхазская народность, по их словам, ещё не достигла «цивилизационно-правового уровня нации». А в конце исключили его доклад из программы.Зантариа вышел из кабинета. На третьем этаже, в коридоре, первым, кого он встретил, был преподаватель литературоведения Анатолий Шугович Зухба. Узнав, что произошло, тот вспыхнул и громко, на весь этаж, воскликнул:— Они не знают, что мы выльем на головы холодную воду из мисок!

И сразу стало ясно: студент не один. Его поддержали преподаватели Б. А. Гургулиа, Е. Ш. Губаз и многие другие. В те годы старшие в институте были не просто учителями — они были хранителями нормы. Мерила справедливости, свободолюбия и разума. В такой среде невозможно было стать конъюнктурным игроком. Тебя просто не поняли бы. Тебе просто не было бы здесь места.

Восьмидесятые стали для него временем настоящей закалки. Он работал корреспондентом, редактором, а потом и главным редактором Абхазской гостелерадиокомпании. Голос, который когда-то рождался в школьном рукописном журнале «Адзыхь», теперь звучал на всю республику. Но даже в гуще редакционной круговерти он оставался прежде всего поэтом. Писал, переводил, думал о том, как написанное может сохранять память и защищать достоинство народа.

И вот наступил 1989-й.
Воздух в Абхазии был уже раскалён. Народ устал от многолетнего ущемления прав, от попыток стереть абхазское имя с собственной земли. 18 марта в древнем Лыхны собрался многотысячный сход — больше тридцати пяти тысяч человек. Абхазы, русские, армяне, греки — все, кому была дорога справедливость. Именно Владимиру Зантариа, тогда ещё молодому, но уже уважаемому поэту и журналисту, доверили зачитать знаменитое Лыхненское обращение — коллективное письмо к руководству страны, в котором народ открыто и твёрдо требовал восстановления исторической справедливости и возвращения Абхазии законного государственно-политического статуса.

А через два года грянула война. 1992–1993 годы — грузино-абхазское военное противостояние, которое перекроило судьбы всех, кто оставался в Абхазии. Владимир Константинович, как и многие, прошёл через это время — через бомбёжки, потерю близких. Он не брал в руки оружие, но слово его не молчало: работал в полевой прессе – в качестве корреспондента выезжал в зону боевых действий на Гумистинский и Восточный фронт, в осадный Ткуарчал, писал стихи, старался сохранить связь между разорванной войной страной и теми, кто оказался в эвакуации.

Послевоенное восстановление потребовало от него новой роли. В 1999 году Владимир Зантариа занял пост министра культуры и вице-премьера Абхазии. Но став государственным человеком, он никогда не переставал быть писателем. Владимир Константинович был среди тех, кто стоял у истоков первого фестиваля «Хибла Герзмава приглашает...». А в 2008 году написал первый документально-публицистический сборник «Слово о Первом Президенте».

…Он просто научился жить так, чтобы поэзия и долг не противоречили друг другу.

Именно из этой внутренней свободы вырос его последний проект — книга о Хибле Герзмава. Я видел, как в нём рождалась идея книги. Слышал, как он говорил о ней, придавая замыслу почти телесную, осязаемую форму: «Это будет не просто сборник, это будет голос Абхазии, пропетый через её великую дочь».

Он успел её издать. Книга получилась удивительной — словно живой, многогранный монумент её таланту. Иногда она строга и изысканна, как белоснежный храм. Иногда вдруг становится простой и очень человеческой историей, в которой отчётливо слышен её собственный голос — тёплый, чуть ироничный, настоящий.

Помню, как однажды я купил билеты маме и себе на «Медею» в театр им. Станиславского и Немировича-Данченко. Приехали заранее, выпили чаю в маленьком кафе неподалёку, волновались, как школьники. А на входе нам мягко сказали: «Вы, кажется, на завтра…» Мы переглянулись, рассмеялись и… всё равно были счастливы. Потому что уже тогда понимали: голос Хиблы не умещается в один вечер. Он остаётся с тобой.

Такова и книга Зантариа. Она не про один спектакль. Она про то, что остаётся.И теперь, когда его уже нет с нами, эта книга остаётся той самой дверью, приоткрытой навсегда.