Для всех — дерево, для человека — внучка

В сборнике Станислава Лакоба «Колесо и снег» камень может мечтать о полете, яблоня становится родственником человеку, а снег умирает. Но это не прием одушевления природы и не литературная игра с метафорами. Камень у Лакоба не заменяет человека, дерево не является символом человеческой жизни — они существуют в своем собственном бытии. Поэт словно возвращает миру утраченное чувство множества самостоятельных присутствий, где человек оказывается частью большого круга связей между существами.

Обращаюсь к Мировой книге Хлебникова, как к философско-поэтическому образу. Ольга Седакова пишет об этом так: Прочесть или пересоздать Книгу мира, перевести ее с языка императивов на другой язык императивов – значит, по Хлебникову, уловить все связи и законы мира, и прежде всего, законы времени, которые окончательно уравнивают в его мысли человеческий мир истории и мир природы. В «Зверинце» мы читаем происхождение религиозных конфессий из животных видов: Где в лице тигра…мы чтим первого последователя пророка и читаем сущность Ислама. То есть тигр у него не получает человеческие качества. Наоборот, человеческая история оказывается прочитанной через животный мир. Религия становится частью звериного мира. Что, вероятно, и есть натурализация культуры. Думаю, Лакоба движется в сходном направлении, но другим путем.

Стихотворение «Жизнь камня» построено вокруг человеческого выражения: «птицы падают камнем». Камень мечтает стать птицей, потому что знает: птицы тоже умеют быть камнем. В этом почти детском переворачивании привычного, камень перестает быть метафорой тяжести и неподвижности. В литературе животное нередко становится носителем человеческой нравственной идеи: через его судьбу автор говорит о человеческом страдании, достоинстве, верности или жестокости. Достаточно вспомнить стихотворения Дмитрия Гулиа «Олень» или строки о тяжелой доле двух буйволов Буска и Лома. Но у Лакоба происходит более радикальное переосмысление, человек начинает говорить о камне, как если бы он принадлежал тому же онтологическому порядку («покончил с собой», «умер снег»). Снег входит в пространство биографии, ведь умирание предполагает, что было рождение, была жизнь. Парадоксально, но Лакоба расширяет человеческий язык за пределы человека: слова «умер», «мечтает», «внучка» становятся пригодными для описания других форм существования.

Тот же принцип я нахожу в поэтическом рассказе «Колесо», прочитываю его несколько раз. Его нелинейное повествование сопротивляется пересказу: важнее последовательности событий оказывается то ощущение мира, которое остается после чтения. Это рассказ о человеке и яблоне, но прежде всего это рассказ об их общем времени проживания. В снежную ночь старик протаптывает тропу к яблоне, и достигнув её, обращается с вопросом: «Дерево кто сказал что ты не плодоносишь? Посмотри какими снежными яблоками ты меня забросало!». Для всех в округе это было просто яблоневое дерево, поэтому, когда оно упало, дровосек попросил его себе. И человек ответил: «Это моя внучка». Для него это не метафора и не прихоть. Дерево и в самом деле было его ровесником: он знал, что родился тогда, когда дед посадил во дворе яблоню, а дерево знало, что родилось в тот же миг, что и он. Их жизни шли из одного корня. Поэтому просьба дровосека — не просто хозяйственный вопрос, а покушение на родство. Так для Лакоба дерево перестает быть источником плодов или частью хозяйственного порядка. Снежные яблоки, которыми осыпает человека дерево, становятся другим способом присутствия в мире.

Маленькая девочка — внучка старика — катит по тропе белое колесо. В этом движении вдруг возникает само время рассказа: оно не просто уходит вперед, а оставляет след, связывающий тех, кто уже ушел, с теми, кто продолжает свой путь. У Лакоба человеческие категории родства, судьбы, смерти, мечты перестают принадлежать исключительно человеку, то есть он натурализирует человеческое.

В японской культуре мне сейчас важно понятие моно-но аварэ — оно об особой чувствительности к тому, что вещи обретают свою красоту благодаря собственной конечности. Цветение персика прекрасно, потому что его существование ограничено временем и больше в таком виде не повторится. Уходящее не обесценивается исчезновением — напротив, исчезновение открывает его неповторимость. Возможно, поэтому я не воспринимаю смерть старика, яблони и снега («Вскоре умер снег…») как разрушение мира. У них было свое время на жизнь, и поэтому они не исчезают.

Такое устройство мира сближает Лакоба и с японской поэтикой, и с традиционным абхазским восприятием природы, перед которой человек должен был соизмерять собственное поведение. Это отношение проявлялось не только в представлениях о священных местах, деревьях, горах и других пространствах, но и в повседневной этике: в горах нельзя было вести себя так же, как в обычном человеческом пространстве, потому что сама гора требовала другого отношения. В абхазской традиции эта связь часто закреплялась через культ деревьев: главные моления, клятвы и ритуалы проходили в священных рощах или у подножия вековых деревьев. Деревья могли связывать поколения и становиться местом, где закреплялась память рода. У Лакоба таким пространством становится двор со старой яблоней: для всех — дерево, для человека — внучка. Он не переносит архаический культ в поэзию, но воспроизводит саму логику родства: как родовое дерево держит на себе память фамилии, так яблоня держит на себе жизнь старика.

Перечитывая Лакоба, я думаю о том, что сегодняшний день устроен так, будто камень — это только камень, яблоня — только источник плодов, а снег — только погода. Лакоба интересует возможность другого языка: такого, в котором привычные слова и образы перестают быть закреплены только за человеком. Камень может мечтать о полете не потому, что становится человеком, а потому, что человек перестает быть единственной мерой мира.