В конце августа этого года случился релиз нового альбома "Окрестности человека" Артёма Жордания. В альбоме 2021 г. "Химера" Артём говорил о себе, искусстве и действительности через театральную и мифологическую оптику. В "Окрестностях человека" эта дистанция почти исчезает: на её месте возникает смелый, местами злой и сложный разговор о лицемерии, противоречиях и ощущении тупика в современной Абхазии. В песнях рэпера Сухум соседствует с Битлджусом, Козлотур — с LUFS (воспринимаемая громкость, - прим.ред.), Колхида — с doomscrolling, Ахьӡ-аԥша — со словарём Ожегова, Античность – с TOM SQUARE (абхазская панк-рок группа, - прим.ред.), а национальная идентичность превращается в болезненный вопрос: как оставаться частью страны, если ты не принимаешь язык, которым эту страну привыкли описывать? Его рэп звучит как лента новостей, пропущенная через одного человека, — с политикой, слухами, войной, электричеством, литературной памятью, собственным бессилием, бравадой и сомнением.
Кажется, мы давно привыкли к разговору об Абхазии в комплиментарно-возвышенном тоне, что создает иллюзию повсеместного праздника. Достаточно вспомнить популярные песни "Этим летом" (Адекватное мнение), "Сухум" (Janil Natas), которые поют о химере. Arteline разбирает эту эстетику по частям: в своих треках Артём не столько рассказывает об Абхазии, сколько говорит из неё — из её языка, культурной памяти и повседневности.
Строки вроде "Повсюду ложь и обман" или "У малолеток нож в кармане, и вор в жандармах" важны для меня не только как перечисление социальных проблем. В них слышится язык, которым сегодня мог бы говорить человек, непосредственно находящийся внутри этой действительности: "Я сам продукт окружения – национальная кухня". "Но где бы ни был, я абхаз, будто Адица в Париже", продолжает. Всё, что у него есть, — слова, и именно ими он пытается удержать вместе реальность и мифы об Абхазии.
При этом злость у него почти никогда не существует отдельно от самоиронии. Он может произнести очень тяжёлую вещь — и тут же разрушить собственную серьёзность шуткой, англоязычной вставкой, рэперским бахвальством, неожиданной рифмой – йеа, ха-ха, че. Так он не позволяет своему голосу превратиться в голос пророка: "Всё — эпатаж, и тут грязи больше, чем сделал гранж". Он всё время ожесточённо полемизирует с устоявшимся образом Абхазии: "Решил, продам им на горца гротеск". Образ горца здесь оказывается товаром, который можно предъявить публике, если именно его она и хочет получить. Жордания знает этот механизм, но одновременно выворачивает его наизнанку: вместо ожидаемого образа он предлагает собственную, намеренно неудобную версию. "Мой рэп про душу потерявшую страну; или страну ее продавшую?".
Казалось бы, зачем быть настолько прямолинейным в высказываниях, если искусство славится своим эскапизмом или хотя бы «фигой в кармане»? Но сам жанр хип-хопа, выросший из уличной культуры, предполагает острое ощущение реальности и необходимость говорить с ней на одном языке. Когда хип-хоп перестаёт слышать то, что происходит вокруг, он рискует превратиться в музейный экспонат собственной истории, либо в продукт, который старается понравиться слушателю.
Наверное, нужно сказать, что в Абхазии прямолинейность сама по себе никогда не была чем-то невозможным. Многие вещи здесь умеют говорить прямо, но эта прямота обычно существует внутри определённой этики — словно у неё есть свой внутренний эзопов язык: сказать достаточно, чтобы тебя поняли, но не переступить какую-то невидимую границу. И мне кажется, что в последние несколько лет меняется и это соотношение. Всё больше вещей проговаривается и делается уже как будто без оглядки на прежние этические ограничения. Возможно, поэтому прямолинейность Артёма воспринимается не просто как резкость или особенность жанра, а как своего рода отказ от иллюзии.
Думаю, в этой подаче Артём хорошо чувствует «здесь и сейчас». Кажется, мы пришли к моменту, когда не хотим, чтобы нас обманывали не только в политической и общественной жизни, но тем более в искусстве: «Уже давно эскапизм не лечит; созданный мир — по мотивам убийц, и в нём жить не легче». Его тексты не изменят окружающую действительность — такое под силу разве что стрелочнику, который может отправить поезд на запасный путь или в другую сторону. Но Артёму доступно показать призраков, которые бродят под солнцем, а тот, кто захочет их увидеть, возможно, изменится сам. То, как уверенно он складывает слова в строки, говорит о том, что Артём вполне мог бы написать один из хитов, в котором воспел бы бессознательность и новый ренессанс. Но он берёт этот дар и направляет его на «называние зла по имени», тем самым денормализуя то, что уже начинает казаться пугающим и неопределённым. Ему просто не все равно, он не может дистанцироваться: "Мне больно, пойми; Ведь мы росли под мирным небом ценой подпольной войны".
Сейчас мне приходит в голову литературная отсылка: профессор Дамблдор и Гарри всё время называют Волан-де-Морта по имени.
Очень часто в его текстах я слышу сомнение. Он всё время ищет слова, метафоры, отсылки, пытается понять, как назвать то, что с ним и вокруг него происходит. Он, как и мы, озадачен. Часто ловишь себя на том, что произносишь те же клише, которые повсеместно критикуешь. Когда пытаешься объяснить кому-то, как понимаешь Апсуара, и не можешь сформулировать, на репите произнося похожие фразы и потом говоришь себе "Я вижу не борьбу за традиции, а быт античности".
Но в этом сомнении я нахожу важный порыв: он не смирился. Сам поиск слов становится формой сопротивления — поиском себя и одновременно поиском способа говорить о стране, в которой ты живёшь.
"Игнорю рок войны, ленту скроллю - скажи мне, кто я"
"Но мне типун на родной язык"
"Рвотные корни слов, пунктуации гнойная сыпь"
Последние две строки особенно важны. Речь здесь уже становится предметом собственного недоверия.
Интересное у Артёма происходит с пространством. Чегем и Мухус существуют в культурной памяти как литературные места, но у Жордания они возвращаются в сегодняшний Сухум уже не в качестве цитат из прошлого. "в Чегеме пусто" — литературное пространство оказывается пустым, тогда как "в Мухусе тесно": место, которое в памяти связано с вымышленным городом, превращается в сегодняшнюю плотность ресторанной жизни. "Козлотур" для него одновременно литературная память и сегодняшняя точка отсчёта: созвездие меркнет, потому что рядом появляется другая реальность.
Отсюда и странное ощущение: чем больше культурных отсылок появляется в его текстах, тем меньше они похожи на музейную коллекцию. Они начинают работать как часть сегодняшней речи. Козлотур, Чегем, Мухус — оказываются способом назвать настоящее.
Вообще, в Абхазии слишком легко занять одну из готовых позиций: говорить от имени традиции, говорить от имени разочарованного поколения, говорить от имени патриотизма, говорить от имени критика власти. У Жордания ни одна из этих ролей не удерживается до конца. Он одновременно принадлежит этому месту и раздражён им, знает его культурный язык и испытывает к нему недоверие, хочет оставаться частью страны и спрашивает себя, что именно значит это «оставаться». Очень невыгодная позиция сегодня: "Бунтую там, где, вроде свой; хочу сойти за своего, где я чужак", "Не принадлежу никому – то ли вовсе не нужен, то ли не судьба". Но Arteline не просто бунтует, он пытается понять, что происходит с нами, когда мы постепенно теряем свою рамку, а чужая не становится своей: "Вижу куда все идет, и проще закрыть глаза, остаться в тепле; Отдаться течению, даже если там обрыв".
Включаю фит (Arteline, Сева Нэйче) "Оптимист", слышу первые строки "Я подниму паруса..", кажется, вот оно – надежда. Только это оксюморон, потому что в такой лодке можно плыть если «моя хата с краю света». Но ничего другого «сегодня» нам не предлагает, только требует не раскачивать лодку и не искать путь. Просто иди вперед, даже если это «по курсу на отъебись».