Тяжко быть человеком

Летом 2026-го вышел сборник рассказов и повестей Анатолия Лагулаа «Родина – одна». Название сразу цепляет. Сегодня не редко можно услышать о родине такое – обязательно уточняя: малая, большая, историческая, духовная. Как будто одной уже мало. Но не об этом я хотел начать. Первые девяносто страниц книги словно втолкнули меня в знакомый и очень близкий пессимизм. О них и буду писать. Рассказы Лагулаа ощущаются «не отсюда» и «не от сейчас». И, кажется, дело не в архаике или избыточной наивности, а в том, что они сохраняют внутреннюю этическую высоту, от которой современная жизнь уже успела устать или отказаться. Он не иронизирует над чувствами, не развенчивает их, не добавляет циничного послевкусия. Дочитываю «Ожившую сказку»: Леон влюблен в Элану, в один из вечеров они гуляют, начинается дождь (чуть предсказуемо), они стоят под деревом. Она мокнет и становится еще прекрасней, он целует её, она убегает. Он догоняет, они стоят, и он в порыве страсти тянется к груди девушки, но останавливает себя. Лагулаа пишет об этом почти целомудренно: …руки нырнули под блузу, но нащупав застежку лифа, я замер, как будто боясь спугнуть пчелу, собиравшую нектар. Автор оставляет героев внутри первого чувства.

Вспоминаю «Бездну» Леонида Андреева (1901). Там студент Немовецкий и Зиночка сталкиваются с бродягами, и финал — это полное разрушение: героиня изнасилована, а сам герой, оставшись с ней, переживает чудовищное помутнение, «бездну» животного инстинкта, которая просыпается в интеллигентном юноше. Андреев с хирургической беспощадностью препарирует падение человека, показывая, что под тонким слоем культуры таится хаос.

Лагулаа в «Ожившей сказке» делает ровно обратное. Момент, когда юноша тянется к груди девушки и останавливает себя, — это анти-«Бездна». Сознательный художественный жест. Автор не просто удерживает героя от физического действия, он удерживает само повествование от сползания в «правду инстинкта». Он утверждает, что стыд, остановка, самоограничение — это и есть подлинный сюжет взросления души.

Толстой возмущался «Бездной» именно за клевету на человека. Лагулаа словно бы следует не букве, но духу толстовского сопротивления: он отказывается ставить знак равенства между «реализмом» и «омерзением». Однако Лагулаа не закрывает глаза и на реальность. В его рассказе «Тревожная ночь» Асида прогуливается с Омаром по берегу моря. Омар осыпает её комплиментами, думая, что этот вечер не пройдет для него зря. Не опыт, но естественное чувство подсказывает Асиде, что в Омаре что-то изменилось, — оказалось, достаточно рюмки коньяка, чтобы сдержанность уступила. И зарождавшееся у неё первое чувство разрушается под его напором и силой. Только автор «не смакует» эту трагедию и не добавляет ей натурализма. Вместо того чтобы разворачивать сцену насилия, он постоянно переключает внимание на другую линию — на то, как Асида спорадически возвращается к отцу и детству. Эти воспоминания приходят “как горный поток”, и именно они, держат эмоциональный центр рассказа.

Лагулаа как будто бы собирает человеческую душу по крупицам, в которой честь, любовь, совесть, милосердие не нуждаются в дроблении через иронию. Его герои — как та родина из названия. Они не «малые» и не «наивные», они просто одни. Без защитной оболочки постмодернистского скепсиса.

Пишу об андреевской прозе, как о контрапункте, но мне думается, что они встречаются в одной точке: ницшеанская бездна давно уже ответила нам всем. Похоже мы не нуждаемся в очередном доказательстве, что культура не спасает ни от чего. Ни от войн. Ни от насилия. Ни от зверя внутри человека. В рассказе «Шазина» есть один эпизод с мальчиком. Он случайно увидел как тихо зарождается любовь у Шазины и Батала. Они встречались в том месте, где он пас скот. И там было много змей, мальчик не мог предупредить их, чтобы не смутить. Поэтому жег резину, распугивая змей. Лагулаа это и есть тот самый мальчик, который протягивает нам руку. Все-таки жить без надежды с полным осознанием морального банкротства - невозможно.

В моем тексте только первые девяносто страниц, потому что дальше началась война. Герои рассказов не отягощены рефлексией. Они не начинали войну. Они живут по принципу “надо”. Берут оружие. Идут на позиции.